🟠
Дни потекли, как медленная, тихая река: внешне ровные, почти однообразные, а внутри наполненные вязким ожиданием.
Княгиня вставала позже прежнего. Тело тяжело наливалось к родам, дыхание становилось короче, ноги отекали к вечеру. Она всё ещё обходила терем, принимала доклады, выслушивала челобитные, но чаще присаживалась, кладя ладонь на чрево, будто спрашивая у младенца: «Ну что, милый, скоро ли?»
Часть хозяйственных дел легла на плечи старшего сына. Князь с юных лет приучал его к управлению: брал с собой на сходы; показывал, как решать тяжбы, с кем говорить мягче, а с кем жёстче; как держать слово и лицо. В этом мальчике, уже вытянувшемся и огрубевшем плечами, князь видел продолжение рода и опору государству. И когда отец уходил в поход, старший сын, по негласному обычаю, становился правой рукой матери, помощником и защитником.
Но в этот раз всё пошло иначе.
Во все дела вмешивался поверенный князя. Он появлялся в залах чуть раньше других, перебивал княжича, отвечал за него, сам принимал решения там, где прежде советовались с княгиней и наследником. Старшим дружинникам он говорил «мы решили», не уточняя, кто такие «мы».
Кому-то из слуг он урезал пай, кому-то, наоборот, давал лишнего. Менял людей местами, переставлял, перекраивал привычный уклад так, будто сам собирался здесь пустить корни.
Княгиня наблюдала за этим молча, ухватывая тонкие перемены. Она сдерживала сына, когда тот с горячей молодостью порывался спорить:
- Не теперь, - тихо говорила она. - Отец вернётся, увидит, кто как себя повёл.
Но в душе у неё не утихала тревога. Ночами её начали мучить сны. В одном и том же видении князь уходил куда-то в туман. Сначала она видела его спину: широкую, узнаваемую, в плаще, подбитом мехом. Она шла за ним, звала по имени, но он будто не слышал. Туман сгущался, становился холодным, белёсым и вот княгиня слышала уже только его шаги, потом и они как будто проваливались в пустоту. Она ходила по этому туману, как по болоту, звала:
- Княже! Милый! Государь!
Голос глох, как в густой шерсти. Лицо мужа растворялось, а в груди поднималась такая тоска, что от неё хотелось выть.
Каждый раз она просыпалась с колотящимся сердцем, хватая воздух ртом, словно действительно бродила где-то в холодном сером мареве. Ладонь тут же ложилась на живот, проверяла: "Дитя здесь, живо, шевелится". И только когда под пальцами откликалось тихое движение, она понемногу успокаивалась.
Время же шло своим чередом, не спрашивая её готовности. Тело наливалось тяжестью, как спелый сноп к жатве. К концу дня спина ныла, поясницу ломило, живот каменел. Женщины в тереме, повитухи и старшие служанки переглядывались между собой:
- Недолго уж, матушке, - шептали, думая, что она не слышит. - Смотри, как низко живот опустился.
Однажды, под вечер, когда княгиня сидела у окна, перебирая какие-то ленточки и полотна к приданому будущего младенца, внизу громко брякнуло ведро, кто-то крикнул, в конюшне заржали кони. Она хотела подняться посмотреть, что там стряслось. Но почувствовала, как волна тугой тянущей боли прошла по низу живота.
Женщина замерла, перевела дух. Через какое-то время пришла вторая волна, глубже, серьёзнее. Княгиня медленно поднялась, опёрлась рукой о стену, другой о подлокотник кресла и тихо обратилась к стоявшей в дверях служанке:
- Ступай за повитухой. Похоже, час наш подходит.
Где-то вдалеке снова поскрипывали ветром ставни, протяжно, тонко, будто сам терем знал: впереди ночь, в которую одна жизнь будет проходить через боль, чтобы родить другую.
#неотвратимая_мудрость_принятия
Начало здесь👇
Дискуссия