“Мондовино”, первый и самый известный документальный фильм о вине, начинается мягко говоря странно. В первый раз я помнится даже отмотала обратно на титры и проверила, то ли включила. В кадре голубое небо, темно-синие морские волны, полоска песка и сочные зеленые джунгли.
Титр:
“Пернамбуку, северо-восток Бразилии”
Жилистые полуголые аборигены, орудуя чем-то вроде примитивных железных скоб с веревочными петлями, ловко взбираются на верхушки пальм и срубают висящие там кокосовые орехи. Меланхоличный диалог за кадром: “Какая же здесь высота?.. Метров сорок, пятьдесят? - Не знаю.. Может и сорок". Кокосы смачно ударяются об землю. Дрожащая камера ловит в кадр пробегающего мимо пятнистого жеребенка. “А из кокосов делают вино? - Нет. Только сок.” Груженая орехами телега медленно уезжает. Жеребенок бегает вокруг матери, высоко подбрасывая тонкие ноги.
И без объяснений, перехода, следующий титр:
“Пиренеи, Франция"
Фильм раскручивается постепенно, режиссер Джонатан Носситер как будто бы никуда не торопится. Википедия пишет, что за четыре года работы съемочная группа побывала в семи странах и записала более пятисот часов видеоматериала. В финальную версию "Мондовино" вошло два часа с небольшим. Ноль экшена и спецэффектов; фильм снят на одну единственную ручную видеокамеру Sony, которая “шестьдесят процентов времени лежала на коленях у Джонатана, пока он разговаривал с людьми”.
"Мондовино" - не фильм, это целые археологические раскопки, хроника винной эпохи нулевых, ожившая картинная галерея уровня Уффици. Франция - легендарные деды: Эме Гибер, защищающий родной Лангедок-Руссийон от вторжения Мондави, старый лис Юбер де Монтий, с любовью ворчащий на детей. Патрик Леон на должности технического директора Шато Мутон Ротшильд, Мишель Роллан в прайм эре, похожий одновременно на Лучано Паваротти, доктора Ливси и Карабаса-Барабаса. Италия - небрежно-аристократичные олд мани: баронесса Бона Фрескобальди с личным пресс-атташе, решившая сначала, что группа “Мондовино” приехала поговорить о социальном форуме во Флоренции, неуловимый маркиз Витторио Фрескобальди и обведенный им вокруг пальца Людовико Антинори, каждый божий день по дороге домой проезжающий мимо Орнелайи, ныне принадлежащей главным конкурентам. Штаты - знаковые семьи: Мондави, Стэглин. Винодельни Харлан Эстейт, Опус Уан. Нью-йоркский виноторговец Нил Розенталь, который по мнению реддита “возможно даже круче, чем Кермит Линч”. Еще молодой Джеймс Саклинг, уже пожилой Майкл Бродбент. Роберт Паркер и его пукающие бульдоги.
Главный сквозной сюжет - маленькие виноделы против глобализации и коммерциализации вина. Захват земель, диктатура винных критиков. Тонкий вкус, уничтоженный фруктовыми бомбами. Деньги вместо людей, маркетинг вместо терруара. На стороне природы и души - деды. Войско тьмы, осознанно или нет, возглавляет тоже понятно кто. После премьеры на Каннском Кинофестивале две тысячи четвертого года и выхода фильма в прокат, на Носситера обрушилась волна критики, ругани и проклятий. Роллан, говорят, был в ярости, Паркер разразился несколькими гневными текстами. Винный мир обвинял режиссера в предвзятости, хамстве и нарушении главного закона журналистики - беспристрастности.
Визуально, “Мондовино” и правда на стороне дедов. По крайней мере, во время разговора камера не блуждает за их спиной и не фокусируется на роботе-чистильщике бассейна или рабочем-кровельщике на заднем плане (как в тот момент, когда Патрик Леон рассказывает о создании Опус Уана).
Но мне кажется, дело не только в симпатии. Самые последние слова в фильме принадлежат сардинскому деду Джованни Батиста Колумбу: “Давайте мирно жить на этой земле, здесь всем хватит места”. Не хватит, синьор Колумбу. К сожалению, не хватит.