Мне в канале часто пишут: «Доктор, как вы так хорошо владеете русским языком, если вы родом из Сирии, а родной у вас — арабский?»
И каждый раз я думаю об одном и том же: это не про «особую способность». Это про дом. Про родителей. Про атмосферу, в которой язык был не просто способом говорить, а чем-то почти священным.
📚 Мои родители — учителя. Отец преподавал историю, мама — арабский язык. И у нас дома на ошибки в родной речи было табу. Ошибаться нельзя. Категорически.
Иногда мне кажется, что любая ошибка для родителей звучала как маленькая трещина в том, что они считали основой человеческого достоинства. Они могли обидеться по-настоящему — не потому что «любили придраться», а потому что воспринимали это как небрежность к самому себе.
🗣️ Отец всю жизнь повторял фразу, которая крепко засела у меня внутри:
«Язык — это лицо человека. Это то, как тебя видят. Это то, как ты себя подаёшь».
Поэтому сквернословие, грубость, «как-нибудь сказать» — не допускались. Нужно говорить грамотно, красиво, уметь объясниться ясно, подбирать слова и не разбрасываться ими.
📝 Мама была той, кто доводил это до идеала на практике. Она контролировала наши сочинения, просила перечитывать, перепроверять, приносить ей перед тем, как на следующий день идти в школу. Она замечала слабые места, исправляла, объясняла, заставляла переписывать, если нужно. Так было со мной, так было с братьями и сёстрами. У нас язык никогда не был «на троечку». Он должен был быть достойным.
Наверное, именно этот «идеал» родной речи и стал фундаментом, на котором потом легко строились другие языки. Поэтому мои братья и сёстры хорошо владеют английским. А у меня со временем закрепилась мысль: если язык — это лицо, то и русский язык должен стать моим лицом тоже. Не «лишь бы объясниться», а по-настоящему.
🐔 И теперь — история, которую мой отец до сих пор вспоминает и рассказывает, как будто это было вчера.
У отца была птицеферма. Большая: около 20 тысяч бройлеров. Их покупали цыплятами, выращивали, а примерно через 60 дней продавали уже взрослыми.
Когда подходило время продажи, приезжали фуры. Кур погружали в ящики — всё быстро, по-деловому, как бывает в большом хозяйстве.
И вот тут была одна особенная привычка моего отца. Я бы даже сказал — традиция. Каждый раз, когда уезжала основная партия, он оставлял примерно двести кур. Не для себя. Не «про запас». А чтобы раздать.
💼 Отец отдавал часть работникам, сам помогал — и обязательно брал с собой меня. И да, чтобы вы понимали: я ещё в пятом классе резал живых кур. Не потому что я «кровожадный». Просто отец рано приучил меня к труду и ответственности. Он считал, что мужчина должен уметь работать руками и понимать цену того, что у него есть.
Мы этих кур сначала резали, потом ощипывали, очищали… работа, честно говоря, тяжёлая. А дальше начиналась другая часть — самая важная.
🚗 У отца был список нуждающихся семей в нашем городе. Настоящий список — с именами и адресами. И мы садились в машину и ездили по домам, развозили пакеты. Молча, без громких слов, без показухи. Просто делали.
И вот однажды едем мы так по адресам. Я смотрю на пакеты и говорю отцу, что в одном пакете столько-то куриных бёдер… и допускаю ошибку. Не в русском — в арабском. Я неправильно произнёс слово «бёдра» во множественном числе.
Казалось бы — мелочь. Обычная оговорка ребёнка.
Но в нашем доме язык не был мелочью. Язык был принципом.
💔 Отец это запомнил так, что, представьте, до сих пор рассказывает эту историю. По приезде домой он даже пожаловался маме: как так, мол, допустил ошибку. И это не было злостью — скорее, болью и разочарованием. Как будто я оступился там, где оступаться нельзя.
И знаете, именно из таких «мелочей» у меня и выросло отношение к языку: я очень стесняюсь ошибаться. Не потому что боюсь чужого осуждения, а потому что внутри это ощущается как стыд. А стыда я не переношу — я переживаю, чтобы мне никогда не было стыдно за себя. Поэтому я по жизни стараюсь делать всё правильно: говорить, объяснять, учиться, работать.
Продолжение следует
Дискуссия