Мальчик, восемь лет.
Жалобы до обидного знакомы: в школе всё мимо ушей, задания не удерживает, на уроках «витает». До меня он уже прошёл круг специалистов, и картинка была привычная: тренировать исполнительные функции. Я и тренировала — внимание, память, планирование, тормозный контроль. Месяц, второй. Результат есть, но такой хрупкий, что рассыпается при любом стрессе. И только однажды, уже вне формальной диагностики, мама сказала фразу, которая всё сдвинула: «Он у нас другим стал после того, как папы не стало». Оказалось, что два года назад отец мальчика умер. Семья держалась как могла, ребёнок почти не плакал, жизнь постепенно вошла в колею. Только мозг почему‑то перестал учиться так, как раньше.
В то время в моей профессиональной картине травма привязанности была про младенцев, депривацию, про брошенных детей. То, что я видела перед собой, не вписывалось в эту рамку: не младенец, хорошая семья, только вот смерть отца в шесть лет… Я просто не думала о связи между таким горем и тем, что происходит с вниманием и памятью. Сейчас это кажется странным, а тогда — нет.
Лишь спустя несколько лет и много прочитанных работ пазл начал складываться иначе. Для нервной системы почти не важно, сколько ребёнку лет, когда рушится его опора.
❗️И если эта тревога достаточно сильная или длительная, мозг перестаёт вкладываться в развитие и переключается на выживание. А выживание и мышление — это два разных режима работы.
С тех пор перед тем, как обсуждать с семьёй «что и как корректировать», я задаю себе другой вопрос: что происходило и происходит с отношениями этого ребёнка в то время, когда его мозг должен учиться доверять миру и чувствовать себя в безопасности? Ответ на него часто объясняет больше, чем любые диагностические тесты.
Если вам откликается такой взгляд и вы хотите видеть за симптомами историю отношений, а не только показатели тестов, следите за новостями блога.
В марте в Нейроклубе ПРО я буду говорить именно об этом: как отличать когнитивные трудности, выросшие из учебных нагрузок, от тех, что выросли из истории привязанности. И что менять в нашей работе, когда за «невнимательностью» стоит не слабость функций, а травматический опыт отношений — в младенчестве, в школьные годы или в подростковом возрасте.
С любовью к науке и верой в результат, Екатерина Галяева.
Дискуссия