Пожилая мама с начинающейся деменцией и 24-летняя дочь с психиатрическим диагнозом. Наталья пришла в «Крылья» с двумя этими болями. Созависимость в её роду прослеживалась во всех поколениях, и сепарацию друг от друга не прошёл никто.
Из Программы построения счастливых отношений ее выпускал психолог Антон Зинькевич.
Созависимость в наследство
"Мой папа был алкоголиком. Мама — типичная контролирующая.
Замуж я вышла, чтобы сбежать от неё. Закончила институт, вернулась и была вынуждена жить с мамой в одной квартире. Это была жесть.
А тут «попался» молодой человек. Понимала, что не люблю, но себе объясняла: «Схожу замуж». Его отец тоже был алкоголиком. Почему-то я думала: раз у нас родители похожи, мы вместе будем справляться с этими проблемами. Тогда ещё я не знала, что больная голова на вторую больную голову дают катастрофу.
Мы развелись, когда он поднял на меня руку. Дочке был год. Муж упрекал меня тем, что я в зависимости от него по финансам.
Потом уже с Антоном мы обсуждали развод. Пришли к выводу, что это было первое моё здоровое решение. Инстинкт самосохранения сработал.
Я много работала, дочка страдала
Из небольшого города я уехала в столицу, когда начался контроль со стороны его родственников. Раз ребёнок, значит, надо смотреть, как он живёт, какие условия.
Плюс моё зависимое мышление: город маленький, все знают. Это стыдно: разведена, с ребёнком. А ещё и врач...
Поначалу снимала жильё, много работала. Дочка, конечно, страдала. Приходилось на приёме со мной сидеть, а в ночные дежурства — у тёти.
Я была контролирующая, тревожная мама. Когда она болела, закармливала антибиотиками. Накопительный эффект такой жизни дал психиатрию.
Мама открывала рот — я начинала кричать
С мамой, как мы выяснили с Антоном, у меня была реакция гиперреактивности.
После тяжёлого детства в голове сидело, что мама — враг. Как только она открывала рот, я начинала кричать, чтобы она замолчала.
Всё, что она говорила, для меня было недовольством, манипуляцией, кислой миной, упрёком. Посторонний человек так бы не воспринял, наверное. А я 50 лет прожила с чувством, что я плохая дочь. Не могу ей угодить. Что бы ни сделала — всё плохо…
Когда я спокойно говорила, она не понимала. Но как только я повышала голос, замолкала.
С другой стороны, я держала её под контролем. У неё сахарный диабет, куча осложнений. Я звонила, спрашивала: «Что поела? Таблетки выпила?» Как только она делала что-то не так, у меня сразу был гнев. Я её сама приучила к беспомощности.
С поддержкой психологов стала дистанцироваться от мамы
Реже звонить. Клала трубку, как только видела, что она переходит на претензию. Говорила: «Мама, я не могу продолжать разговор».
Как учили, объясняла: «Мама, мне тяжело с тобой общаться. Видишь, у меня сразу реакция гнева. Мне это не нравится. Давай договоримся: если что-то понадобится, ты мне звонишь. И мы обсуждаем, чем я могу помочь. Но от меня не жди звонков. Мне нужно время, чтобы научиться с тобой общаться нормально».
Конечно, мама сопротивлялась. Периодически нарушала договор.
Были истерики, слёзы, обвинения: «Ты была такая хорошая дочка! Так меня смотрела!» (первый раз в жизни услышала от неё такие слова). «А теперь моей смерти хочешь? Ждёшь, чтобы забрать квартиру?»
Антон очень помогал. Очень поддерживал. Показывал мои косяки: где я проявляю свою созависимость. Потом я уже научилась сама это видеть.
Потихонечку мама смирилась
По рекомендации специалистов я стала объяснять, что это для пользы наших отношений.
Теперь мама звонит действительно только по необходимости. Меньше манипуляций стало.
И, кстати, здоровье у неё не ухудшилось, когда я перестала её контролировать.
— А мне эти таблетки пить или не пить?»
Раньше я давала указания, теперь стала больше передавать ей ответственность:
— Мама, ты свой организм знаешь намного лучше, чем я. Реши, как тебе лучше. Если хочешь, запишу на консультацию к эндокринологу. Записать?
Маме 78 лет, есть когнитивные нарушения. Но даже на этом фоне мне с ней теперь комфортно.
Дискуссия