Он был мужественным, обаятельным, одним словом, сексуальным. Он полагался не столько на марксистскую догму, сколько на фотогенез (образно, способность создавать свет), чтобы покорить умы и сердца миллионов.
Стремление Кастро переделать Кубу воспринималось его сторонниками как патриотический проект, связанный скорее с Хосе Марти, отцом-основателем страны, чем с Карлом Марксом. Эта позиция принесла ему множество сторонников, особенно среди мужчин и женщин кубинского среднего и высшего среднего класса
Он также прекрасно осознавал глубоко укоренившийся антикоммунизм, характерный для политической культуры Кубы. «Если вы спросите меня, считал ли я себя революционером в то время, когда находился в горах, я отвечу: да. Я считал себя революционером. Если вы спросите меня, считал ли я себя марксистом-ленинцем, я отвечу: нет, я не считал себя марксистом-ленинцем».
Из многочисленных публичных и частных документов ясно, что Кастро всегда считал себя радикальным визионером и националистом, чьи политические взгляды формировались скорее под влиянием трудов Марти и Боливара, чем Маркса и Ленина.
В первые годы после прихода Кастро к власти существовало около 300 контрреволюционных организаций, пытавшихся организовать его свержение. Сопротивление его правлению распространилось на все провинции страны и включало тысячи вооруженных людей. Оппозиция была настолько ожесточенной и продолжительной, что борьба за ее подавление стоила больше жизней, чем война против Батисты.
Верно и то, что Кастро, при необходимой поддержке Советского Союза, приступил к созданию полицейского государства, чтобы навязать этику самоотречения и неустанного труда. Но ничего не сработало, ни непрекращающиеся нравоучения, ни суровые законы.
Его народ, несмотря на многолетние призывы «быть как Че», оставался твердо привержен принципу удовольствия, сохраняя неизменную любовь к американским фильмам, джазу, музыке и спорту. Казалось, не имело значения, были ли они рабочими или крестьянами, жили ли в городе или трудились в деревне. Российская «Лада» не имела ни единого шанса против американского «Форда».
После многих лет ношения рубашек Arrow, поездок в лифтах Otis и ремонта одежды на швейных машинах Singer, кубинцы практически не смогли смириться с некачественными товарами, производимыми в советском блоке. Идеология уступила место эстетике.
Кубинскую революцию, как надеялся Кастро, не удалось экспортировать, несмотря на образцовую работу десятков тысяч врачей и учителей в десятках стран.
Сегодня совершенно очевидно, что Кастро был, по сути, практичным каудильо, для которого власть значила превыше всего. Кастро чувствовал себя вынужденным уничтожить революцию, чтобы спасти её. Его выживание стало возможным благодаря холодной войне.
Его триумф: защита права малых государств на сопротивление давлению и господству крупных держав. Он не желал подчиняться диктату Вашингтона и не всегда был надежной марионеткой Москвы. Он мечтал возглавить континентальную революцию, подобно современному Симону Боливару.
Ирония заключается в том, что если бы Кастро умер вскоре после свержения Батисты, его незапятнанное место в истории Кубы было бы обеспечено. Его революционная деятельность могла бы считаться плодотворной до того момента, пока он не осознал, что пришло время уйти в отставку. Он не смог этого сделать. Его жажда власти и чувство мессианства помешали ему.
То, что когда-то писал Саймон Лейс о Китае Мао, можно с таким же успехом сказать и о Кубе Кастро: «Нации, которые не имеют возможности избавиться от своих гениев, иногда очень дорого платят за привилегию быть ими во главе». Или, как выразился Бертольт Брехт: «Несчастна нация, нуждающаяся в героях».
Дискуссия