В традиционном социуме способность переносить страдание — показатель мужественности и силы духа — вызывает общественное признание. Причём способность терпеть физическую боль и душевную ценятся одинаково.
Узнаёте архетип? Правильно, это Герой. Человек, от способности которого преодолевать трудности и претерпевать страдания зависят другие люди. Хотим мы того или нет, но этот образ впитан нами с молоком матери. Вспомните свою реакцию при чтении увлекательной приключенческой книги или просмотре боевика. Из всех экстремальных ситуаций главный герой, превозмогая немыслимые трудности, выходит победителем. И нам хочется отождествиться с ним, быть такими же храбрыми, сильными, ловкими и воспринимать сопутствующие страдания как необходимый элемент героизма.
А уж если этот герой был реально существовавшим человеком, то он однозначно становится примером для подражания. В этом случае страдание становится доблестью, высшим качеством, достойным всяческого уважения. И даже если в обыденной жизни нет возможности совершить подвиг, мы с успехом можем сделать это в мечтах. Преодолеть все препятствия, победить врагов, заслужить любовь красавицы или красавца, получить всеобщее признание. Вернувшись в реальный мир, далёкий от воображаемых героических картин, мы получаем долю настоящего страдания от того, что желаемое не соответствует действительному. В этом случае страдание придаёт нам вес в своих глазах (вот умру — и все узнают, какой я был хороший).
Есть ещё один распространённый вид страдания, и о нём мало кто догадывается. Это детские страдания, которые взрослым таковыми не кажутся. Я сейчас не имею в виду истерики: ребёнок может их устраивать с целью добиться чего-либо от окружающих. Понятно, что это детская манипуляция — инструмент проверки границы возможностей и «прочности» родителей. И, конечно же, я не имею в виду настоящие физические страдания, незначительные для взрослых, но очень существенные для детей в силу разницы болевого порога. Я говорю о скрытых муках, которые, казалось бы, в пустяковых ситуациях закрадываются в душу ребёнка.
На приём пришла молодая женщина с запросом о невозможности реализации. Что бы она ни делала, это не приносило удовлетворения. В сеансе регрессии вышли на детское воспоминание из трёхлетнего возраста. В это время в семье появился её младший брат. Естественно, внимание мамы больше было обращено на малыша.
И.: Мы видим первую ситуацию, которая породила эту программу никчемности. Сколько тебе лет? Что происходит?
Р.: Мне три года. Я вижу, как стою перед мамой. Рядом бабушка с братиком на руках.
И.: Что ты сейчас чувствуешь?
Р.: Я хочу, чтобы меня тоже взяли на ручки. (Плачет.) Я тяну руки к маме и прошу, чтобы она меня взяла.
И.: А что делает мама?
Р.: Она говорит, что я уже большая, и отодвигает меня.
И.: Что ты ощущаешь в этот момент?
Р.: Что меня не любят и я не нужна.
С точки зрения взрослого, в этой ситуации нет ничего особенного. Ребёнка не шлёпнули, не пристыдили, на него не повысили голос. Возможно, мама была уставшая, что неудивительно с двумя маленькими детьми, или ей нездоровилось. И она точно никогда не догадывалась, что такая незначительная ситуация привела дочку к мысли о своей ненужности и блокировала ей впоследствии жизненную реализацию.
Итак, резюмируем. Почему нам нравится страдать? Исходя из вышесказанного, можно прийти к выводу, что страдание в нашей жизни — это:
- защитная реакция, предостерегающая от дальнейшего повторения неправильных действий;
- замещение действия по изменению ситуации;
- способ повышения внутренней самооценки.
Последний пункт и является тем источником вторичной выгоды, о которой мы говорили выше.
Дискуссия